Дуче и его фашисты

watermelon83
, 7 декабря 2017 в 09:01
- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с политической стабильностью Италии, лежит тут.


Парни, надо спасти Италию, кто со мной? Суровый капрал Муссолини стоит между генералом де Боно и капитаном Бальбо


Феномен фашизма
Брезгливость, перераставшая в гнев - такой была реакция приличных людей Италии на события лета-осени 1920 г. Общество буквально сжалось в тисках вспыхнувшего отчаяния, вызванного чувством самосохранения. Что происходит? Вот уже второй год левые - наиболее сильная политическая группа в стране - и?.. Итальянские дела в полном запустении. Улицами правят банды, избивающие людей, собственность всех, от мелкого лавочника и добропорядочного буржуа, до крупного землевладельца и фабриканта, под угрозой, экономическое положение ухудшается день ото дня, а все только и занимаются, что болтовней. Разве что кроме... И тут все заметили фашистов.

Это оказалось возможным благодаря сочетанию трех очевидных факторов: организационному таланту дуче, сумевшего не купиться на дешевую фанфаронаду в Фриуме и добиться создания надежной цепочки партийных организаций по всей Северной Италии; и такой же - по степени - организационной немочи левых, совершенно не умевших контролировать своих сторонников и предложить, что-то вроде альтернативы военному коммунизму в Совдепии (как еврокоммунизм 60-х гг., например); а главное - по моему сильнейшему убеждению - политической порядочности и ответственности самого дуче, столь редкой в нашем мире.

Да-да, именно благодаря им. О чем идет речь? Фашизм мог, подобно коммунистам или национал-социалистам, действовать во внутриполитической обстановке исходя из принципа чем хуже, тем лучше. Ему это было особенно удобно, ввиду решительной антимонархической ориентации многих своих сторонников и руководителей, включая самого Муссолини.
Было бы ли это оправданным? С точки зрения политика - вполне. Почему бы не дать предшественникам свалиться в яму, расчищая себе путь? Разве не так поступили красные с левыми в России или неизменно вели себя коричневые, саботируя общенациональные германские усилия во время французской интервенции в Рур начала двадцатых или подготовки к польской агрессии в начале тридцатых?

Не таков был тогда фашизм. Слишком итальянский, слишком национальный. Выражаясь образно, почти крестьянин Муссолини и его вчерашние окопники-соратники не собирались давать королю и его правительству веревки такой длинны, что хватило бы лишь на петлю - нет! они собирались вытащить всю застрявшую телегу - даже если это придется сделать вместе с королем, этим никчемным болваном собачьего роста. Конечно, все было не так однозначно, и мы уже говорили о том, что дуче предпринимал попытки сделать министерскую чехарду постоянным явлением, вплоть до своего пришествия во власть... но это была теория, а на практике - тогда Муссолини готов был вступить в правительство в качестве одного из силовых министров. Он был готов работать, а не просто выжидать.
Именно эта демонстрация решимости не на словах, а на деле защищать свободу Италии (бургфриден, как это называли в соседнем рейхе) и привлекла всеобщее внимание к фашизму.

Средний класс, этот становой хребет общественного мнения - т.е. генератор атмосферы в стране - видел, на своей шкуре ощущал, что король, его бюрократия, армия и полиция бессильны и не способны их защитить. Почему? Итальянское правительство, основанное на принципах девятнадцатого века, с его гегельянской верой в естественную неизбежность прогресса, оказалось банкротом - в финансовом, политическом, а главное - моральным отношении.
Итальянская элита растратила свой, и без того незначительный, запас прочности между 1915 и 1919 гг. Как бы не самообольщались итальянцы, в глубине души они сознавали, что их армия и флот не стяжали лавров на войне, что правительство удержалось только благодаря союзникам, что тоже самое правительство было использовано этими союзниками и безжалостно выброшено на дипломатическую помойку сразу же после завершения боевых действий. Капоретто и Версаль говорили сами за себя и были намного более убедительны, чем все россказни о великой победе при Витторио Венето. Меньше всего улицы итальянских городов говорили о победе в войне.

Итальянскую элиту не уважали в Европе - и с чего бы ее стали уважать в Италии? Самое страшное же заключалось в том, что сама элита утратила веру в себя, в свои ценности - и суровые аристократы, ведущие себя из славных семей итальянского Средневековья, и буржуазные либералы, гордые ловкой политикой итальянского правительства времен Кавура.
Австрийские пулеметы и германские газы выбили из рук властей вооруженную силу - кадровая армия была расстреляна, взорвана и сожжена в десятках безуспешных сражений - а гигантский социальный переворот в России лишил верхи уверенности в собственной безопасности. Если придется, если прикажут - будет ли армия стрелять в толпу столь же беспрекословно, что и раньше? Никто не мог поручиться за это, даже офицеры. А фашисты - фашисты были просто-таки демонстративно уверены в себе и своих людях.

В города, где безнаказанно орудовали шайки подонков, подбадриваемые левацкими газетами, входили чеканным - насколько это возможно в Италии, конечно - маршем колонны чернорубашечников и начиналась зачистка. С городской ратуши срывался красный флаг, затем фашисты атаковали местную социалистическую или коммунистическую газету, уничтожая редакцию и типографию. Они вливали в горло социалистическим вожакам касторку (чувствовались солдатские корни фашизма - это, как если бы аналогичное движение в позднем СССР насильно поило своих политических противников бромом), что вызывало у последних страшнейший понос - впрочем, не такой опасный как словесный. Затем подымались документы и, как правило, выяснялось, что левые бюрократы воровали не хуже своих реакционных предшественников.

Красные отстреливались, но что вчерашние дезертиры или уклонисты могли поделать с бывшими фронтовиками? Пожаловаться в полицию? Они пытались, но карабинеры только насмешливо разводили руками - Рим приказал им не вмешиваться. Это было правдой, но не всей - и полиция, и армия с удовольствием поддержали бы сторонников дуче.
Отдельные исключения (в одном из городов Центральной Италии, где местная левая власть жила с полицией душа в душу, фашисты были встречены залпами винтовок и позорно бежали) лишь подтверждали общее правило. Ничего подобного разгрому пивного путча в Баварии, когда центральные власти жестоко поставили на место баварского барабанщика национального движения, в Италии не произошло.

Вскоре, уже осенью того же года, фашисты могли записать себе в актив первую общенациональную победу. Попытка левых начать великий перелом на селе до захвата политической власти в целом, встретила неожиданный отпор. Что же там произошло? После своей блистательной победы над фабрикантами, отряды социалистов устремились в деревню. Крестьян - угрозой, кулаком и револьвером - заставляли вступать в колхозы социалистические кооперативы, что вызывало одинаковое негодование как у мелких землевладельцев, так и у крупных аграрных господ.
Северная Италия опять стала ареной борьбы, но теперь на стороне частной собственности выступало не импотентное правительство либералов, а молодая энергия фашизма (дуче бы обязательно понравилась эта строка, уверен в этом).

Муссолини откликнулся на призыв о помощи (подкрепленный, заметим, хорошими денежными потоками - партия начинала крепко становиться на ноги) и грузовики с фашистами покатили по сельским дорогам. История - угроз, кулаков и револьверов - повторялась, но в значительно больших и лучше организованных масштабах. Вскоре вожакам земельного обобществления на своих шкурах довелось узнать, что насилие не является монополией левых, по крайней мере до взятия ими власти в стране.
Если социалисты просто говорили, говорили и говорили, силой сгоняя крестьян в кучу общего хозяйствования, то фашисты старались заручиться поддержкой села - они не только избивали и убивали левых, но и оказывали посильную помощь, обрисовать которую в целом довольно трудно.

Речь шла как о простых услугах, вроде починки давно проседавшего моста или поимки разбежавшегося в пылу сражения деревенского скота, так и о защите прав крестьян в целом. Заметим - не от левых, не только от них, но и от нанимателей фашистов, тех самых крупных землевладельцев.
Чернорубашечники не собирались делать за них грязную работу или хоть как-то поставить себя в унизительное положение наемников, совсем нет! Они выступали потому что насильственные действия социалистов были деструктивными с точки зрения экономики и отвергались итальянскими крестьянами. Этому они верили и были, по большей частью, правы.
Поэтому доставалось не только левым, но и вполне респектабельным господам. Пить кровь из итальянской нации фашизм не позволит никому! Он будет делать это сам. Суммы выплат для мелких арендаторов снижались до разумных пределов, а в отдельных - и частых - случаях, крупным землевладельцам приходилось в добровольно-принудительном порядке идти на крупные же уступки "своим" крестьянам. Фашисты вели лишь свою политику и не собирались плясать под чужую дудку.

И эта политика себя оправдала! Вчерашний аутсайдер, человек без будущего и с запятнанным прошлым, мог сполна насладиться успехом весной 1921 г., когда престарелый итальянский премьер совершил ошибку отчаяния. Не чувствуя себя в силах совладать с кошмаром парламентских коалиций, он решил бросить кости на удачу - и назначил новые выборы.
Они принесли успех правому крылу и поражение левым, до этого - сообща - бывших самой сильной группировкой итальянского парламента. Муссолини, число сторонников которого два года назад не достигало и тысячи, ныне мог располагать почти 150 т. армией фашизма, миллионами сторонников и почти сорока десятком депутатских мест! Треть от числа левых в законодательной палате - как вам такой политический труп, товарищи социалисты?!

Если не мы, то кот коммунисты!


Маневры
Консерваторы - вчерашняя элита, вся эта аристократия и буржуазные либералы, с их капиталами - все они морщились при виде чернорубашечников. И правда, повседневная деятельность фашизма не везде и не всегда была вдохновляющей, выражаясь мягко. Во многих местах движение вырождалось в почти что бандитизм, парализуя всякое подобие нормальной жизни.
В буквальном смысле захватив город, иной жестокий фашистский вожак устраивал в нем царство произвола... не такое как мы привыкли себе представлять, много мягче - вместо массовых расстрелов - оплеухи и побои, вместо организованной системы государственного террора - хаотические вспышки насилия... но бесконтрольность развращала лидеров боевых отрядов движения. Сквадристы дичали, выходя уже из-под контроля самого дуче... а что же он?

На словах Муссолини был против насилия как такового. Он допускал его в той же мере, что и кровопускание при хирургической операции, но не более того. И, пожалуй, тогда он был искренен в этом своем убеждении. Другое дело - насколько с этим соглашались его фашисты? А их методы становились все жестче и жестче - убийства и даже демонстративные расправы происходили все чаще и чаще. Лилась кровь. Муссолини, всегда чувствительный к подобным вещам, начинал опасаться того, что полученная его движением поддержка от среднего класса, крестьянства и части буржуазии может испариться столь же быстро что и появилась.
Иначе говоря, дуче держал руку на пульсе. Он балансировал, стараясь удержать нарождающуюся симпатию среди респектабельных правых (и властей вообще), но и не утратить при этом присущий фашизму динамизм - т.е., называя вещи своими именами, способность к организованному насилию в масштабах страны.

...

Было ли это порядочным? Являлись ли фашисты хорошими парнями вообще? Люди жаждут однозначных и, по возможности, простых ответов. Выше мы говорили о политической, я подчеркиваю, о политической порядочности, т.е. действительному исполнению озвученных намерений - и ни о чем ином.
Практика фашизма отсылает нас к понятию меньшего зла, заменяющего собой отсутствующее добро. Она омерзительна, но не более чем бесчинства и откровенный террор со стороны итальянских левых, за которыми тянулся кровавый российский след. Не так уж важна была действительная их связь (хотя она и существовала в реальности), сколько само нахождение в одном идеологическим строю.

...

Редактор Муссолини не столько опасался утратить контроль над движением, сколько того, что какой-нибудь известный соратник мог бросить ему публичный вызов, а то и вовсе начать фронду внутри фашизма. Конечно, свергнуть дуче такому оппозиционеру бы не удалось - несмотря на сравнительно небольшой хронологический промежуток, разделявший эти периоды в истории фашизма, на фашистском дворе была совсем другая эпоха, и тот факт, что многие генералы распространяли в своих войсках газету Муссолини, а также снабжали его людей оружием и грузовиками, был намного значимее деятельности любого фашистского боевика или оратора - но даже небольшой публичный раскол между боевым крылом движения и его руководством мог обернуться тяжелым моральным поражением.

Разве их сила - в отличие от обанкротившихся либералов - не в единстве и армейской спайке? Нельзя ставить ее под угрозу из-за ошалелых командиров на местах. Итальянцы не увидят общенационального спасителя в том, кто не в состоянии обеспечить порядка в собственных рядах, они уже сыты по горло межфракционными, межличностными и межпартийными дрязгами. Кто-нибудь, ворчат они - заставьте эти чертовы поезда приходить вовремя!
Муссолини начинает аккуратно нащупывать возможности для разрядки внутриполитической обстановки. Это, возможно, являлось политической игрой против собственного движения (чем хуже, тем лучше - помните?), но дуче был слишком итальянцем... история их городов-государств полна примерами, когда бесконечная внутренняя грызня сменялась единодушным отпором подступавшему к стенам неприятелю.

Между тем, силовые акции социалистов и коммунистов, постепенно вырождавшиеся в откровенный терроризм, лишь подчеркивали все трагичность их положения - они стремительно утрачивали опору под ногами. Весной 1921 г. анархисты - худшие из левых - устроили серию взрывов в Милане. Мишенью их были объекты городской инфраструктуры, такие как городская электростанция, и места увеселения буржуазии, такие как городской театр. Взрыв в нем унес жизни двух десятков человек - среди них были и женщины, и дети. Еще большее число было ранено. Казалось, что проигрывающие красные мстили итальянскому среднему классу, стараясь лишить его элементарных человеческих удобств, немногих доступных радостей и даже ощущения безопасности.

Муссолини сполна воспользовался охватившей Италию волной негодования. Видите, восклицал он со страниц своих газет, видите в чем отличие нас, фашистов, от этих социалистических подонков? Мы выходим на бой с открытым забралом (т.е., вооруженные армейскими винтовками избиваем своих врагов), а они действуют подло, исподтишка, против женщин и детей. И правда, после провала кооперативного наступления в долине реки По, основой тактики итальянских красногвардейцев стали засады на отдельных чернорубашечников: их, как правило, подстерегали в малолюдном месте и забивали насмерть. Но запугать фашистов так же как итальянский офицерский корпус или чиновников у красных не выходило.

Наоборот, дуче мог говорить о прекращении борьбы с позиций явно выигрывающего войну лидера. Летом фашисты и наиболее умеренные представители левого лагеря - в основном, представленные городскими профсоюзами - ударили по рукам, подписав нечто вроде перемирия. Соглашение, собственно, так и назвалось - договор о примирении. И язык его был далеким от чистой политики, скорее напоминая собой о временах, когда итальянские городские коммуны раздирали войны между жирными горожанами и беднотой.
Итак, стороны обещали прекратить ползучую войну, число погибших в которой уже заходило за несколько тысяч... конец?

Конечно, нет. Случилось то, чего дуче опасался больше всего - со стороны боевого крыла фашизма раздались негодующие голоса. Примирение? Как? Никогда! Левые ослабли - они дрожат, трусят, а Муссолини попросту купился на жалкие обещания нескольких министерских постов в новом правительстве умеренных социалистов. Об этом говорили и писали фашистские вожди, такие как красавчик Бальбо или партийный интеллектуал Гранди.

Первый был усовершенствованной версией поэта Д’Аннунцио, своего рода не состоявшимся Троцким фашизма. Один четырех тогдашних младших вождей (большинство из них, так или иначе, ожидало почетное удаление с политического Олимпа после победы движения), квадриумвир Итало Бальбо дослужился на Великой войне до звания капитана, счастливо избежав плена, в который попал весь его корпус.
С роскошной шевелюрой и мефистофельской бородкой, Итало стал харизматичным полевым вождем, предпочитавшим действия теории. Отрицать его, не замечать и не продвигать было невозможным - слишком заметной была эта фигура.

...

Очевидно, что неприязнь дуче к своему соратнику перекинулась на этот невинный вид лицевой растительности - до самой смерти Муссолини не переносил бородатых людей, не давая им в фашистской Италии никакого хода. Он называл ее, бороду, бесполезным и даже отвратительным отростком... и тем не менее, в мире до сих пор существует стрижка бальбо, а это значит, что последнее слово осталось за капитаном, а не капралом.

...

Именно Бальбо создал победный алгоритм фашистской тактики начала двадцатых: колонны чернорубашечников, захватывающие на время целые города, с последующим уничтожением в них материальной базы левых. Выпивоха и позер, напоминавший о славном Гарибальди, мог бы стать опасным соперником... если бы у него имелись хоть какие-нибудь способности к политической игре.
Второй, адвокат и один из фашистских депутатов Дино Гранди, был намного умнее и несравненно опаснее первого... но и в той же степени менее харизматичным в качестве народного любимца. Мы еще встретим эту фигуру во время гибели фашистских богов.

Возможно, если бы кризис с перемирием затянулся, то из фронды фашистских радикалов получилось бы какая-нибудь интрига, но оппозиция дуче сама срубила сук, на котором сидела. Бальбо и многие другие скдваристы попросту проигнорировали миланского редактора. В сентябре многотысячная колонна чернорубашечников вошла в Равенну, якобы для того, чтобы отдать почести поэту Данте. Муссолини вынужден был санкционировать этот план Бальбо, который собирался на один день занять город, для мирной демонстрации силы движения.
Разумеется, дуче понимал, чем это окончится, но выбора у него не было - для вождя отдать приказ, с которым он внутренне не согласен, все же лучший вариант, чем отдать приказ, который не станут выполнять.

Когда красные Равенны начали палить из-за угла в фашистов, те сбросили маску мирного шествия и немедленно атаковали объекты левых по всему городу. Перемирие было расстреляно в сентябрьских уличных схватках. Выдавая действительное за желаемое, депутат Муссолини с парламентской трибуны заявил о том, что красные первыми нарушили соглашение, убив дюжину его фашистов с момента подписания перемирия. Это было правдой, равно как и то, что убивали их не сторонники разгромленных в Равенне умеренных социалистов, а слабо подчинявшиеся своим вождям представители анархистов и коммунистов.

Итак, перемирие кануло в лету. Противостояние возобновилось, а дуче, который сумел за короткий срок продемонстрировать итальянским консерваторам и либералам свою умеренность, благополучно пережил бунт собственных боевиков: видимость подчинения вождю была, в целом, сохранена. Конечно, в глубине души он был - не мог не быть - уязвлен, но инстинкт политика подсказывал ему путь, по которому нужно идти дальше. Покуда Бальбо и его люди сбрасывали красные знамена в том или ином городе, дуче придавал партийному зданию окончательную завершенность.

Фашистская иерархия, так это теперь называлась. Новая элита, подчинение которой должно было стать беспрекословным, начиная от партийных низов и до самой верхушки. Бальбо и другие приняли эти правила с удовольствием, но теперь уже и они не могли не распространить их на фигуру дуче: требование подчиняться носило обоюдоострый характер. Муссолини мог быть довольным и по другому поводу - в те месяцы его люди уничтожили типографию "Аванти", его детища, откуда он был позорно изгнан своими товарищами-социалистами в памятном 1915 г.

Его возросшая уверенность передавалась последователям. На фашистском съезде осенью 1921 г. Муссолини подвел определенную черту под идеологическими колебаниями первых лет движения: раз прежняя либеральная элита неспособна править, констатировал он, она должна уступить. Уступить - кому? выбор, говорил дуче фашизма, лежит между нами, патриотами Италии - общенациональной силой, стремящейся примирить класс с классом, город с деревней, северян с южанами и т.д. - и интернационалистами, а фактически марионетками московского правительства, готового залить всю Европу огнем гражданской войны, как это удалось им в России.
Мы, потрясал он кулаком, не будем отныне сидеть и ждать, пока красные подталкивают страну к пропасти - но если придется, то пойдем на Рим и возьмем власть силой. Аудитория неистовствовала, но так ли уж верил в свои обещания сам дуче?

Веди нас вождь, веди! Бери власть, сукин сын!





На Рим! На Рим!
Путч, даже успешный, не входил в число любимых политических приемов Муссолини. Он уже видел себя государственным деятелем общеевропейского уровня и становиться на одну доску с каким-нибудь трагикомичным генералом Буланже не желал. Несмотря на все успехи в силовом противостоянии с левыми, Муссолини хорошо понимал, что они достигнуты за счет неформального союза с армией, полицией и бюрократией, при благодушном отношении среднего класса и церкви. Меньше всего он хотел войны на два фронта - это могло погубить все дело. Пусть король и его министры не верили в себя - Муссолини оценивал их как серьезную силу.

Он дезавуирует антимонархические заявления первых лет. Итальянский народ объединился когда-то под савойским гербом и этот факт нужно признавать. Монархия, как таковая, не противостоит фашизму, со страниц своей печати заявил дуче. Король никак публично не отреагировал на это, но как показало будущее - к сведению принял. Монархисты же были довольны - теперь их верность короне никак не мешала поддерживать национальное движение.
Радикальные фашистские республиканцы негодовали, но были слишком заняты вновь развернувшейся войной с красными. Муссолини рассчитал все верно.

А война возобновилась - и как! В новом 1922 г. операции фашистов стали еще масштабнее - теперь их число насчитывало четверть миллиона - и список освобожденных от красной нечисти городов пополнялся каждый месяц. Не тысячами, но десятками тысяч вступали теперь они в города, оставляя за собой пожарища уничтоженных штаб-квартир левых. К лету ситуация стала таковой, что социалистам и коммунистам не оставалось ничего иного, кроме как отчаянно призвать итальянцев ко всеобщей забастовке протеста.
Фашисты были готовы к такому развитию событий: погибли десятки людей с обеих сторон, но левые потерпели поражение менее чем за сутки. Если было нужно, то чернорубашечники заменяли бастующих, однако более распространенным методом были удары дубинками. Торжествуя, сквадристы практически уничтожили представительство левых в городах Северной и Центральной Италии - так же, как они сделали это в прошлом году в деревне.
Используя свои последние ресурсы, депутаты от левых партий пытались апеллировать к закону с парламентской трибуны, но и тут их ждала обструкция со стороны фашистов, криками, плевками и ударами кулаков заглушавших своих оппонентов. Что дальше?

Вожаки движения настаивали: подобно тому как колоннам чернорубашечников удалось выкинуть социалистов из городских советов, так и надлежит поступить с этим правительством в Риме. Собрать все силы фашизма - и маршем пойти на Вечный город! Что может быть более захватывающим, более отвечающем итальянской душе, столь склонной к величественному?
Нельзя терять темпа, насмешливо повторял пламенный Бальбо, за вами мои отряды, чего же мы ждем?
Армия не выступит против нас, вторил ему генерал де Боно, один из немногих высокопоставленных офицеров, открыто примкнувших к фашизму (до победы, разумеется).
Партия ждет от нас решительных действий, в один голос заявили два оставшихся квадриумвира - депутат-фашист адвокат де Векки и партийный секретарь Бьянки, наиболее преданный лично дуче из всей четверки.

Муссолини колебался. Впоследствии Бальбо почти открыто заявлял о том, что дуче трусил, но дураки вообще склонны преуменьшать опасности, а бравый капитан и будущий итальянский маршал относился именно к этой почтенной корпорации, ответственной за столь многие разрубленные узлы в истории. Решающее совещание состоялось на осеннем партийном съезде в Неаполе, что само по себе было серьезной заявкой: доселе фашисты не пользовались особенными симпатиями на Юге, оставаясь преимущественно северной партией со штаб-квартире в Милане.
В одной из городских гостиниц было принято окончательное рещение: выслушав горячие - о, несомненно - заверения своих паладинов, дуче коротко согласился. Марш на Рим решили проводить в конце октября.

Почему Муссолини принял это, в общем не слишком устраивающее его, решение? А был ли у него выбор? Колоннам чернорубашечников нужна была грандиозная цель, подытоживавшая усилия борьбы в течении трех лет. Ему нужна была власть - кулуарные переговоры, ведущиеся весь 1922 г. не привели покуда к какому-то осязаемому результату. Королевское правительство вроде бы готово было принять дуче в свои ряды, но на дели лишь тянуло время - даже не из хитрости, а попросту из-за отсутствия способности выработать и проводить какую-то политику вообще.
В конце концов, почему бы и нет? Ощущая за своей спиной поддержку значительной части нации, руководя ее наиболее активной частью - стоит ли так опасаться? И все же, нет сомнений в том, что дуче предпочел бы угрозу удара кулаком самому удару. Природно жестоким он не был, картины упивающихся кровью изменников победителей не будоражили его сердца - он предпочел бы принять власть, а не завоевать ее. Но что поделать, если король и его жалкие премьеры такие болваны?
Раздражение дуче росло вместе с амбициями его подчиненных - и он присоединился к ним, потому что для него иного варианта попросту не существовало.

План был прост. Сперва фашисты должны были успокоить возможные подозрения властей привычными действиями: маршами по ряду северо-итальянских городов. Но теперь, в отличие от прежних лет, захвату должны были подвергнуться административные здания, после чего колонны фашистов устремились бы на Рим, сливаясь в бурный поток. Муссолини, который благоразумно выжидал исхода событий в Милане, санкционировал поход обращением-листовкой к своим последователям.
Разумеется - ведь это же Италия! - о плане вскоре узнали все, и даже премьер, но предпринять что-то упреждающее уже не представлялось возможным. Да и что можно было сделать?

Фашисты двинулись в наступление 27 октября 1922 г. Им сопутствовал повсеместный успех: армия и полиция не вмешивались, городские власти оказывали посильное содействие и только в Кремоне, где чернорубашечниками руководил известный своей жестокостью фашистский лидер, армия открыла огонь, без особых проблем рассеяв штурмовую колонну. Но во многих других случаях, армейские арсеналы оказались открытыми для фашистов, захвативших в те дни десятки тысяч винтовок.

Тем временем, после первого шока, правительство в Риме отдало наконец-то приказ сопротивляться: на улицах появились солдаты и даже броневики с танками. Столица Северной Италии Милан был взят под контроль войсками, но местные власти предпочли поддержать дуче - из патриотизма, как уверяли они сами или благодаря банальному обещанию постов в будущем правительстве, как это цинично утверждали фашисты. Тем не менее, арест дуче был на какое-то время сорван, хотя сам он оказался почти что окружен в своей редакции. Очевидным было то, что армия выжидает, не желая атаковать фашистов первой. Оставалось надеяться на то, что вторая часть плана пройдет по крайней мере столь же успешно, что и первая.

На этот счет, особенно в ретроспективе, имелись немалые сомнения. Несмотря на армейские корни фашизма - а, возможно, и благодаря им - общая организация марша, ответственность за который должны были разделить между собой бывший корпусный генерал де Боно и капитан Бальбо, была просто отвратительной.
Двадцати, сорока или даже шестидесятитысячная армия фашизма (с годами цифры росли и росли, к вящей славе движения), устремившаяся к Риму, была дурно вооружена, снабжена и руководима. Если бы не тысячи железнодорожников, членов фашистского движения, то, пожалуй, черным ручейкам не удалось бы слиться в единую реку фашизма, затопившую Вечный город. Но и в этом случае, наступление носило откровенно жалкий характер. То что неплохо удавалось на местном, провинциальном уровне, могло легко потерпеть провал на общеитальянской сцене. Оружие, захватываемое на складах, не поступало наступавшим отрядам. Большинство из них не имели никаких указаний, кроме самых общих: идти на Рим и не в коем случае не вступать в столкновения с военными.
Пожалуй, в 20 веке этого было уже недостаточно: стоило властям выждать хотя бы сутки и оголодавшие и замерзшие колонны попросту бы разбежались.

Тем не менее, один из факторов, обеспечивающий прежние успехи движения, а именно - слабость власти, не переставал действовать. Король колебался, его слабый кабинет трепетал, а премьер и вовсе находился в состоянии близком к истерическому. Хотя военный комендант города головой ручался за успех, моля отдать ему приказ разгромить неуклюже подступавших к городу фашистов, король оттягивал принятие решения, как всегда выжидая. Вид своего премьера не внушал ему доверия - и разве он был так уж неправ? Слухи, поступавшие со всех сторон, говорили о стотысячной армии чернорубашечников, вооруженных до зубов.
Свою роль сыграли и слова прославленного генерала Диаца, симпатизирующего фашистам. Армия, ловко сформулировал храбрый вояка, выполнит любой приказ вашего величества, но лучше его не отдавать. Король все понял правильно. Надо добавить, что несмотря на свои политические пристрастия, генерал попросту высказал общее мнение, царившие в те октябрьские дни в Риме: издалека сила фашизма казалось необоримой.

Между тем, порой голодающие и уже довольно обтрепанные отряды фашистов все стекались к столице Италии. Они остановились перед позициями карабинеров, не решаясь вступить в город. Не зная о том, что королевское правительство фактически закончило свое существование, а в Риме лихорадочно ищут способы сдаться Муссолини на наиболее благоприятных для себя условиях, часть фашистских вождей впала в панику. Де Боно перепугался больше всех, несмотря на свое генеральское звание - он был уверен, что поход провалился и всех их расстреляют.
Но тут стало известно: король поручил дуче сформировать новое правительство, Муссолини уже выезжает в Рим, а войска снимаются со своих позиций. Полиция и армия посторонились - и фашистская революция победила!

В Милане Муссолини нервничал, ожидая реакции Рима. Под его окнами дымили танки - а что если они начнут давить по мостовой его верных фашистов? В какой-то момент у дуче не выдержали нервы - с винтовкой он выскочил на улицу, отражать несуществующую атаку солдат - и тут же чуть не был подстрелен своими соратниками. Но вот раздался телефонный звонок, говорил секретарь короля: согласен ли вождь фашистов на пять министерских постов? слишком поздно? теперь Муссолини требует права возглавить и сформировать правительство? трубка замялась. В бешенстве Муссолини провел еще одну бессонную ночь в осаде. На следующее утро тот же секретарь от имени короля пригласил его в Рим. Все было кончено, он поставил и выиграл, победил!